Fashion Business Magazine
Аналитика
09 февраля 2016

ЮНА ЗАВЕЛЬСКАЯ: Парный танец

Объем рынка одежды США — 225 миллиардов долларов, стран – членов Евросоюза — $350 млрд, Японии, по количеству населения сравнимой с нашей страной, — $110 млрд, России — $40 млрд. Одна только Нью-йоркская неделя моды приносит в казну до $850 млн ежегодно, Лондонская скромно надеется на $160 млн, про Париж и говорить не приходится — львиную долю ВВП страны составляют товары индустрии моды. Снижение доходности добывающих отраслей в России заставляет и отечественных инвесторов повнимательнее присмотреться к этой области. Пока они лишь прощупывают верхушку айсберга — дизайнерский сегмент.

tanec

Какая бы из причин ни вызвала этот внезапный интерес инвесторов - экономическая ситуация в России и в мире, диктующая изменение потребительского поведения, снижение прибыльности в добывающих отраслях, что вызвало поворот к возрождению обрабатывающей промышленности, в том числе и легкой, внимание государства к малому бизнесу для всех участников российского модного рынка – это безусловное благо. А сказочные истории про рост капитализации fashion-брендов с нуля
до десятков миллиардов долларов за какие-нибудь 10–15 лет только подогревают азарт, заставляя думать, что в условиях турбулентного рынка именно мода может стать тем социальным лифтом, проводником «американской мечты» следующего десятилетия, которая и позволит подняться будущим «миллионерам из трущоб». 

Но мода – это не компьютерный софт, здесь случаи совмещения в одном лице духа первооткрывательства и и предпринимательства довольно редки, если не сказать единичны. Кристиан Диор и Марсель Буссак, Ив Сен-Лоран
и Пьер Берже, Марк Джейкобс и Роберт Даффи, Том Форд и Доменико Де Соле - самые удачные антрепризы в этой сфере всегда являют собой пример парного катания, когда мечтателя-дизайнера поддерживает и оберегает от суровой действительности рынка персональный «бизнес-ангел». Причем ангел может быть непрямым инвестором, иногда просто толковым коммерческим директором, правильно организующим бизнес и привлекающим средства для его функционирования. Это в идеале. И так было раньше. Сегодня ситуация несколько усложнилась, и в качестве покровителей все чаще выступают не отдельные лица, а целые компании, частные и государственные фонды, а иногда даже и транснациональные корпорации. Удачных примеров и откровенных фиаско за всю послевоенную историю моды набирается приблизительно поровну, но принципы успешного взаимодействия творцов и капиталов остаются столь же неизменными, как счастливые семьи у Толстого. 

Трилогия Желания

Начало процессу масштабирования модного бизнеса положил, как известно, Бернар Арно, построивший империю LVMH на приобретении уже осиротевшего и постепенно разорявшегося к тому моменту Дома Christian Dior. Когда хитростью, когда интригой, а когда и просто за долги скупая обесценившиеся активы, он сумел выстроить империю, капитализация которой за 11 лет увеличилась в 15 раз (а продажи ее брендов выросли за это же время на 500 %). И если первоначально интерес Арно распространялся только на Дома, сохранившие за собой легенду и имя, но фактически лишившиеся своих основателей, то впоследствии та же тактика была применена им и для «скупки» интересных молодых дизайнеров, только появляющихся на горизонте моды. На данный момент портфель компании включает в себя такие бренды, как Louis Vuitton, Loro Piana, Donna Karan, Fendi, Loewe, C?line, Kenzo, Marc Jacobs, Givenchy, Thomas Pink, Pucci, Berluti и Nicholas Kirkwood, собственная ретейл-сеть – универмаги Le Bon March?, La Samaritaine, а также 1339 бутиков по всему миру. Миноритарный пакет акций Бернар Арно также имеет в дизайнерских марках JW Anderson, Maxime Simoens и Marco di Vincenzo – LVMH активно поддерживает молодые таланты, впоследствии привлекаемые на позиции арт-директоров в дома моды холдинга. Аналогичная помощь в свое время была оказана Александру Маккуину (Givenchy) и Джону Гальяно (Dior), но печальный пример последнего, уволенного за антисемитские высказывания в одночасье в 2011 году без выходного пособия (составлявшего $17 млн по контракту), хорошо показывает, что случается с этими марками, когда интересы инвестора и его подопечного по какой-то причине расходятся. Впрочем, еще за несколько лет до Гальяно тем же путем прошел Кристиан Лакруа - первый опыт создания современного Дома Haute Couture в рамках LVMH, что называется, «с нуля». В результате многолетних мытарств в 2005 году Арно продал проблемный актив американскому duty free ретейлеру Falic Group, которая хоть и вложила в бренд по- рядка €40 млн, однако от банкротства, последовавшего в 2009 году, его не спасла: кутюрные коллекции продавались плохо, а на компромиссы дизайнер был не готов. 

Итальянский модный Дом Gucci за время работы в нем блестящего дуэта Том Форд и Доменико Де Соле (стабильная пара образовалась в 1994 году, хотя Форд был привлечен в качестве дизайнера женской линии ready-to-wear еще в 1990-м) поднялся в капитализации до $4 млрд в 1999 году, когда и снискал внимание другого французского «ловца душ» Франсуа Пино, главы люксового холдинга PPR (ныне Kering). Тот выиграл этот вкусный кусок в жестокой схватке с LVMH (говорят, Арно до сих пор не может до конца смириться с упущенной выгодой) и приобрел Дом Gucci у предыдущего инвестора компании - бахрейнской группы Investcorp. Но в 2004 году Том Форд и Доменико Де Соле, к тому моменту возглавившие и другой актив группы, Дом Yves Saint Laurent (теперь Saint Laurent), покинули компанию на взлете ее успеха. Как было сказано в официальных пресс-релизах, «из-за принципиальных расхождений во взглядах с ее владельцами» (а в переводе на обычный человеческий язык, из-за несогласия с дележом учредительского пакета). Но... чужой опыт никого не учит, как известно. Из всех «питомцев» PPR только Стелла Маккартни смогла уравновесить свою долю в бизнесе, отдав на откуп инвестору ровно 50 %. В Gucci, Saint Laurent, Bottega Veneta, Sergio Rossi, Balenciaga, Brioni и спортивной марке Volcom (одно из последних приобретений Пино) у холдинга 100 % активов, в Puma – 86 %, AlexanderMcQueen и Christopher Kane (самый перспективный молодой дизайнер последних лет) – 51 %, в дизайнерских марках Tomas Maier и Joseph Altuzarra – миноритарные доли. Это, так сказать, «проба пера» - в 2013 году Пино сделал ставку на поддержку молодых и перспективных брендов, даже сменив название холдинга на Kering, чтобы подчеркнуть дружественный характер финансовой опеки по отношению к дизайнерам (слово образовано от ker, что в переводе с бретонского означает «дом» или «место для жизни»). При всем этом история с Томасом Майером довольно показательна: он был приглашен на позицию креативного директора Bottega Veneta в 2001 году еще Томом Фордом, но о своем желании поддержать личную марку дизайнера, существующую с 1997 года, холдинг PPR объявил только в 2013 году, когда оборот бренда достиг $10 млн. И это лишний раз подтверждает, что в поисках инвестора на стартап дизайнерам практически бесполезно надеяться на помощь больших корпораций. Те скорее предпочтут вложить деньги в достойный, но слегка устаревший бренд с легендой, историей и наличием собственного ноу-хау или же вовсе в покупку прав на имя давно ушедшего из этого мира модельера. Среди охотников за брендами исторического наследия наиболее значимым игроком на рынке сегодня является Arnaud de Lummen, глава компании Luvanis S.A., зарегистрированной в Люксембурге. Этот 36-летний бизнесмен известен тем, что разыскивает по всему миру и скупает права у наследников давно почивших модных империй, а потом продает полный пакет желающим возрождать громкие имена. Так, именно ему мир моды обязан «вторым дыханием» Дома Vionnet, после длительных перипетий
в конце концов оказавшегося в руках казахстанской светской львицы Гоги Ашкенази. Ему же принадлежит заслуга возрождения компании багажных принадлежностей Moynat, приобретенной холдингом LVMH в 2010 году. Это удачные истории, но были и провалы - каждый раз это зависит от фигуры того конкретного инвестора, который приобретет бренд, его способности мыслить созвучно философии марки, подобрать правильного дизайнера, оценить потенциал бренда в современном мире и определить его аудиторию. На данный момент в портфеле Luvanis помимо модных домов Mainbocher и Maggy Rouff, обувного бренда Herbert Levine значится звезда начала ХХ века – Дом, положивший начало всему процессу перевода моды на современные рельсы, - Paul Poiret. Действуя при поддержке лондонского инвестфонда Savigny Partners, Люммен смог объединить разрозненные бумаги в полный пакет, который сегодня выставлен на продажу. По мнению самого «охотника за древностями», этот актив сможет заинтересовать скорее не крупные холдинги типа LVMH или Kering, а небольшие азиатские инвестиционные группы вроде Mayhoola for Investments, принадлежащей катарской королевской семье, той же бахрейнской Investcorp или First Heritage Brands (подразделения Fung Brands). Последняя под руководством Жан-Марка Лубье, бывшего топ-менеджера LVMH, уже взяла в разработку несколько модных брендов: знаменитую бельгийскую кожгалантерейную марку Delvaux, легендарные французские бренды Sonia Rykiel и Robert Clergerie. Плюс подобного инвестирования для развития современного модного процесса, как было сказано выше, заключается в том, что все эти предприятия создают рабочие места для молодых дизайнеров, не имеющих средств для поднятия собственных модных марок. 

Восточный экспресс

По мере истощения инвестиционных ресурсов Старо- го Света на авансцену моды все чаще выходят меценаты из стран Ближнего Востока или тихоокеанского региона. Для частных фондов арабских королевских семей легендарные европейские дома моды привлекательны не только своей многовековой историей и атмосферой роскоши, которую они уверенно поддерживают, даже если компания стоит на грани банкротства, но и возможностью для молодых нефтяных магнатов на равных войти в круг обладателей «старых денег». И если бахрейнская Investcorp в последние годы по большей части распродала свои fashion-активы, оставив за собой только датский ювелирный бренд Georg Jensen со 110-летней историей, динамично развивающуюся турецкую Orka Group (производите- ля мужских костюмов под марками Damat, Tween и D’S Damat с капитализацией в $7,4 млрд) и совсем уж молодежную американскую марку резиновой обуви и текстильных сумок ISOTONER, то политика катарской компании Mayhoola for Investments являет собой почти полную противоположность. Этот инвестиционный фонд находится под личным патронатом Мозы бинт Нассер аль-Мисснед, матери действующего эмира Катара шейха Тамима, а она, по общему признанию, являет собой образец утонченного вкуса, неплохо разбирается в моде и, главное, увлечена ею. Приближенные рассказывают, что госпожа аль-Мисснед осознает огромные возможности, которые модная индустрия открывает перед восточными женщинами. К тому же среди небольшого населения ее страны немалая часть составляет аудиторию fashion-брендов. Отчасти инвестиционному фонду еще и повезло в ситуации с приобретением Дома Valentino в разгар кризиса, так как категория супербогатых людей оказалась единственной, не снизившей своего уровня потребления, а потому доходность актива выросла уже в 2011 году на 300 %, и замедления этого процесса не ожидается. Это дало возможность Mayhoola вложить 27 млн фунтов стерлингов в современную британскую дизайнерскую марку Anya Hindmarch, приобрести французское кожевенное предприятие Le Tanneur & Cie и назначить стипендию катарским студентам, изучающим fashion-дизайн в университете Virginia Commonwealth. Кстати, для управления фондом был также приглашен быв- ший топ-менеджер LVMH Грегори Куйяр - кажется, это уже становится хорошей традицией. 

Дом Valentino стал последним крупным европейским люксовым активом, ушедшим в руки к иностранному инвестору. Однако история скупки стабильных европейских fashion-компаний инвесторами из Юго-Восточной Азии и с Ближнего Востока началась задолго до того, как явление приобрело массовый характер. В 1988 году японский предприниматель Yagi Tsusho, специализировавшийся на экспортно-импортных операциях, приобрел знаменитый французский кутюрный Дом Madame Gr?s. Этот опыт оказался для него негативным, так как без своей основательницы, не нашедшей с новым инвестором общего языка, бренд быстро растерял всю свою привлекательность, а сама Аликс Гре скончалась в полной нищете пять лет спустя. Однако Яги Тсушо решил не сдаваться, видимо, его тяга к моде была слишком велика, и спустя почти десятилетие, в 2005 году, вложил деньги в спасение другого европейского бренда - производителя багажных принадлежностей J&M Davidson. За этим активом последовали другие: в мае 2007 года легендарный британский производитель плащей Mackintosh, затем куртки Barbour, итальянский бренд люксовых пуховиков Moncler, добротная марка одежды для активного отдыха Henry Cotton’s, еще один французский Дом Kenzo и, наконец, в августе 2014-го, польский бренд Helen Kaminski. Стратегия Тсушо приобрела конкретные очертания: он ищет так называемые бренды исторического наследия - небольшие, имеющие локальное производство, собственные ноу-хау и хорошо таргетированную аудиторию, а затем либо образует с наследниками совместные предприятия, либо выкупает 100 % активов, но сохраняет ядро марки. 

Вслед за Тсушо в декабре 2010-го китайский ритейлер Trinity Ltd приобрел итальянский Дом Cerruti за $70 млн, наследница индийской династии миллионеров Megha Mittal вмешалась в тянувшуюся годами историю раздела бренда Escada, выкупив основные фонды, первую линию и линию Escada Sport, что позволило, по сути, перезапустить марку на мировом рынке, дубайская Paris Group
в 2011 году спасла от банкротства дом Gianfranco Ferre, катарский инвестфонд скупил контрольный пакет акций лицензионной линии M Missoni, компания Fang Brothers - шотландского производителя трикотажа Pringle of Scotland, сингапурская предпринимательница Christina Ong – аксессуарный бренд Mulberry. Но интереснее всего в этом ряду, пожалуй, история возникновения еще одной азиатской инвестиционной группы. В 2011 году братья Вильям и Виктор Фанг, владельцы глобальной ретейл-сети Li & Fung, решили создать специализированный венчурный фонд для субсидирования проектов в области моды. Первоначально First Heritage Brands был образован из подразделения Fung Investments и сингапурской компании Temasek с целью продвижения европейских люксовых брендов на китайском рынке. В дальнейшем для многих из них это оказалось единственной возможностью выжить.Так, First Heritage Brands под руководством генерального директора Жан-Марка Лубье (выходца из LVMH), в 2011 году инвестировал средства в современный обувной дизайнерский бренд Robert Clergerie, одного из старейших европейских производителей сумок, бельгийскую компанию Delvaux и в следующем году в перезапуск Дома Sonia Rykiel - с приглашением нового арт-директора бренда. Лубье, кстати, является одним из самых последовательных сторонников политики глобализации моды. Прекрасно понимая, что в современном мире потребление люксовых товаров перемещается вслед за деньгами, а деньги сегодня по большей части сосредоточены в руках поставщиков ресурсов, он просто стремится вовремя подать нужный продукт к столу (его собственное выражение). На вопрос, по какому принципу отбираются бренды для инвестирования, в своем недавнем интервью Business of Fashion Лубье привел те же критерии: марка должна иметь за собой философию и легенду, оригинальный продукт или технологическое ноу-хау, перспективы развития в современном мире и... находиться в простое в течение последних 20 лет. Однако важно, что инвестор задает себе вопросы: насколько хорошо он понимает данный бренд? Удастся ли ему развить эту марку до глобальных масштабов? Сможет ли он сделать это лучше других? Как считает сам Лубье, достаточно легко оценить прошлые достижения бренда, гораздо труднее реализовать его потенциал в будущем. 

И вот эта проблема в полной мере касается российских инвесторов, которые, в соответствии с текущим трендом, занимают все более заметную позицию на европейском рынке моды. Пока мы видим, что достаточно успешными становятся вложения либо в недвижимость (знаменитые department stores), либо в знаковые люксовые бренды, уже завоевавшие прочное место на пьедестале. Однако в этой области остается все меньше и меньше белых пятен, и даже приобретение легендарных домов моды не гарантирует прибыльность предприятию, поскольку с неизбежной сменой поколений в моде меняется и общая картина мира, и позиционирование отдельных брендов в ней. Так что российским инвесторам, привыкшим к быстрым деньгам и высокой сырьевой маржинальности, приходится сталкиваться здесь с совершенно иной реальностью: деньги, вкладываемые в моду, «длинные», доходность модного бизнеса, правда, выше, чем в других странах: по данным американского агентства Russian Trends Watch, средняя норма прибыли в России составляет 29 % от себестоимости против 12 % в США, но зато государственного присутствия в секторе почти нет, дело приходится иметь с компаниями малого и среднего размера, а самое главное, начинать зачастую надо со стартапов, т.е. с так называемого «посевного» периода, а это требует принципиально иного стратегического подхода. 

Посевная страда

Поскольку крупные инвестиционные фонды уже практически поделили между собой все высокодоходные люксовые бренды, то на долю частных инвесторов осталась поддержка отдельных дизайнерских марок и молодых перспективных талантов, способных такие марки создать. И здесь нелишне рассмотреть опыт нескольких последних сделок, чтобы лучше понять мотивы и действия инвесторов. Среди тех, кто уверенно рулит в неспокойном море западной моды, безусловно выделяется американец Эндрю Розен, CEO брендов Theory и Helmut Lang. Как и его отец, Карл Розен, некогда возглавлявший знаменитую портновскую марку с 7-й Авеню Puritan Fashions, Эндрю является последовательным сторонником развития локальной моды, небезосновательно считая, что в современном мире, где успех определяет скорость, одежда (по крайней мере уровня выше среднего) должна производиться в максимальной близости к ее конечным потребителям.Только так можно быстро реагировать на стремительно меняющийся спрос, чувствовать «нерв рынка». И как когда-то отец вывел 19-летнего Эндрю на авансцену моды, так сегодня он сам передает азы инвестиционного мастерства своему сыну Остину. 

Компания Theory была создана Розеном в сотрудничестве с американским дизайнером Elie Tahari в 1997 году: успех новоявленной марки строился на внедрении в производство повседневной одежды принципиально нового волокна Lycra, позволявшего придать изделиям небывалые дотоле комфорт и эластичность. Это особенно понравилось молодым клиенткам марки, жаждавшим подчеркнуть изгибы фигуры. В сентябре 2003 года контрольный пакет акций бренда был приобретен японским партнером Розена, подразделением ретейл-гиганта Fast Retailing (владельца Uniqlo) компанией Link International (на сегодняшний день носящей название Link Theory Holdings). В 2005-м холдинг откупил у группы Prada испытывавший трудности австрийский дизайнерский бренд Helmut Lang, который в последующие годы сумел превратить в современную востребованную fashion-марку. Когда спустя несколько
лет Theory очевидно стала проигрывать возникшим на горизонте любимцам американской публики дизайнерским маркам Alexander Wang и 3.1 Phillip Lim, Розен привлек в качестве креативного директора бренда европейского вундеркинда Оливье Тискенса, до этого уже показавшего себя в деле возрождения Rochas и Nina Ricci. Как выяснилось впоследствии, это был правильный шаг – за два года компания вышла на оборот в $700 млн, что вывело ее в лидеры среди современных fashion-бизнесов. В течение следующего пятилетия компания начала инвестировать деньги в молодые марки с большим потенциалом: Rag& Bone, Proenza Schouler, Alice + Olivia, Gryphon и, уже при непосредственном участии Остина Розена, совсем дебютный лондонский бренд Les Chiffoniers, только выступивший на LFW с первым показом. Это был безусловный успех, расцвет этих марок происходил уже на наших глазах, причем в мировом масштабе. Но почему именно семье Розен удалось то, что далеко не всегда получалось у европейцев? Ответ, кажется, лежит на поверхности: Эндрю Розен искренне предан своему делу, в принятии решений он руководствуется не только соображениями прибыли, но и идеей поддержки моды как таковой, что отчасти сродни любви к искусству. К тому же, как было сказано выше, Розен последовательно проводит политику создания одежды в местах дислокации ее конечных потребителей, 

при этом особенно подчеркивает необходимость тесной связи дизайн-бюро и производства. Выступая за спасение знаменитого Garment District (района Нью-Йорка, где было сосредоточено основное производство модной одежды в 1970–80-х годах), он прекрасно осознает невозможность вернуть «золотой век» американской моды в его первозданном виде, но при этом считает, что подобным локальным fashion-кластерам можно сегодня придать новое дыхание (положительный пример - джинсовый кластер Лос-Анджелеса). Более того, это необходимо сделать, если стремиться все же сохранить национальную моду как таковую. По крайней мере в высоком сегменте. А чтобы зримо отделить марку Theory, изначально спозиционированную на повседневный спрос, от быстро копирующих все и вся брендов fast fashion (производимых в Юго-Восточной Азии, а потому дешевых), Розен и привлек к созданию коллекций дизайнера кутюрного уровня. В этом умении ориентироваться в стремительно меняющемся мире моды, перестраиваться, правильно расставлять приоритеты (что обычно описывается одним словом - интуиция), Розену сегодня среди его коллег практически нет равных. В своем интервью тому же Business of Fashion три года назад сам бизнесмен назвал среди конкурентных в его глазах преимуществ марки способность меняться в соответствии с актуальными требованиями рынка, а в качестве главных качеств любого fashion-инвестора - широту и демократичность взглядов (что не имеет ничего общего с толерантностью), умение видеть перспективы и просчитывать стратегию на десятилетие вперед, способность и желание плотно работать с брендом в содружестве с дизайнером и производителем (по сути, налаживая мосты между ними и торговлей). Плюс внимательно отслеживать и анализировать малейшие сигналы, которые посылает рынок и экономика в целом. Что касается изучения бизнес-планов марок перед принятием решения о вложении денег, тут Эндрю Розен уверен, что они в моде не имеют ничего общего с действительностью - нарисовать на бумаге можно все что угодно, а вот выполнить задуманное нужно иметь особую волю. Характерен его ответ на вопрос, что сам Розен посоветовал бы начинающим предпринимателям в моде в 2012 году: «Во-первых, если бы я был молодым человеком, только что окончившим дизайн-школу, я бы не стал начинать свой собственный бизнес. Для начала я бы пошел и поработал «на дядю». Получил опыт. Индустрия сегодня играет по достаточно жестким правилам, чтобы учиться на собственных ошибках, поэтому работа в компании или с дизайнером, которого вы уважаете и который близок вам эстетически, это хорошая идея. 3-4-5 лет такого опыта надо принимать так же, как вы понимаете необходимость окончания средней школы. Процесс получения знаний ведь бесконечен... Конечно, бывают дизайнеры, которые берут резкий старт сразу по окончании школы (Александр Вонг яркий пример), но такие случаи единичны». Финансируемому им сегодня дуэту Proenza Schouler понадобилось на утверждение своих ценностей на рынке целых 10 лет – все это время дизайнерам надо на что-то жить, так что у них должен быть большой запас прочности (наличие собственных средств, проще говоря). И уж если молодые решают начинать собственный бизнес, то Эндрю Розен советует им стартовать с какого-то одного продукта, простых решений. Иначе не миновать кризиса - у марки просто не хватит сил для расширения и контроля за всем процессом производства коллекций total look. 

Схожих принципов придерживается и другой успешный на сегодняшний день частный инвестор - Анн Шапель, женщина, стоящая за бельгийскими брендами Ann Demeulemeester и Haider Ackermann, которой приписывают и заслугу возвращения на модную сцену марки Josephus Thimister. Ее история вхождения в сложный бизнес началась более 20 лет назад с простого общения между родителями в школе. Две Анны понравились друг другу – у одной за плечами был Институт тропической медицины, работа на ведущих ролях в крупных фармацевтических компаниях до рождения ребенка, у другой - убежденность в правильности выбранного пути в моде. После яркого старта «бельгийской шестерки» Демельмейстер не хватало коммерческой жилки для становления собственной марки, у Шапель она была, к тому же это решение для последней имело некое отношение к правильной карме. Однако вопросы исправления кармы для госпожи Шапель имеют строго ограниченные рамки: она инвестирует 500 или 700 тысяч евро, а если марка после этого не показывает впечатляющие результаты, то бюджет секвестируется за явной бессмысленностью вложений. За 20 с лишним лет бренд Ann Demeulemeester достиг капитализации в $50 млн с монобрендовыми бутиками в Антверпене, Гонконге и Токио и продажами в самых престижных универмагах мира Saks Fifth Avenue, Barneys New York, Le Bon March?, Lane Crawford, что в сумме дает годовой оборот в €21 млн. Хайдер Аккерман приносит инвестору вполовину меньше, но у него еще длинный путь впереди. Однако у Анны есть золотое правило: дизайнер всегда стоит для нее на первом месте, она подстраивается под темпоритм своих подопечных, не требуя от них больше, чем это комфортно для их творческой реализации. Но и дизайнеры в ответ советуются с ней, как с доброй феей-крестной. Именно поэтому, когда в ноябре 2013 года Анн Демельмейстер решила покинуть модный бизнес, ее подруга и наперсница проявила уважение к воле своей протеже. Похоже, место былой подопечной займет «восходящая звезда» бельгийской моды Jean-Paul Lespagnard, во всяком случае, по собственным словам дизайнера, уже первые вливания средств госпожи Шапель «превратили его из мечтателя в создателя». Несколько лет назад инвестор сознательно разделила свою компанию на две – BVBA 32 и NV EDU, чтобы как можно лучше приспосабливать маркетинговую стратегию к разным темпам развития брендов. и хотя марка Haider Ackermann показывает не слишком стремительный рост в 5-8 %, сама Анна считает, что «многие могут критиковать меня за медлительность, но моя компания – это как семья, где каждый может рассчитывать на всемерную поддержку, что не всегда оборачивается самыми дешевыми решениями». Поступательность роста, надежность и безопасность всех ее членов являются для Анны Шапель высшими при- оритетами, а потому и сами «птенцы» не торопятся покидать родительское гнездо, какие бы выгодные предложения им ни поступали. Похоже, что тяга к семейственности (в хорошем смысле) свойственна всем бельгийским инвесторам, иначе можно это назвать патриотизмом. Другой самый свежий пример - известный бельгийский судовладелец Кристиан Сигранг, чья компания CLdN ведет свою историю с 1928 года, а если заглянуть еще дальше, то и с наполеоновских войн, когда семья разбогатела на постройке флота. В отличие от всех ранее упомянутых частных инвесторов, господин Сигранг сам не вмешивается в процесс построения финансируемых им брендов, но зато нанимает квалифицированных людей, способных сделать это за него. Процесс знакомства судостроителя с модой начался с консультаций, которые оказывал ему Раф Симонс при формировании частной коллекции произведений искусств. Помимо финансовых вливаний в бренд самого Симонса, сделанных в 1990-х, сегодня компания CLCC (инвестиционное подразделение холдинга) спонсирует также бельгийские марки Christian Wijnants (€1 млн) и A.F. Vandevorst (€750 тыс). По мнению всех наблюдателей, уже на осенней Парижской неделе моды 2014 года оба бренда, существующие в моде 11 и 15 лет соответственно, показали заметно положительную динамику. Однако господин Сигранг, полностью оставляя на усмотрение дизайнеров творческий процесс, все же требует от своих подопечных сознательного отношения к коммерческой стороне дела, хотя и готов оказывать им в этом всяческую консультативную поддержку. 

Особый путь

Для чего так долго и подробно рассматривать примеры инвестиционной активности европейских и американских финансистов? Для того, чтобы сделать правильные выводы в тот момент, когда вливания отечественных финансов понадобились отечественной же моде (помимо того, что все европейские аналитики предсказывают дальнейшее смещение инвестиционной инициативы в сторону выходцев из азиатских стран, к коим мы справедливо можем причислить и своих соотечественников). 

Среди успешных коопераций новейшего времени, безусловно, нужно отметить инвестиционную поддержку дизайнера Александра Терехова предпринимателем Оксаной Лаврентьевой (компания «Русмода»). До него у нее был печальный опыт финансирования марки Алены Ахмадуллиной, закончившийся бурным разводом инвестора с ее протеже в 2009 году. Зато с Александром Тереховым, похоже, Оксана Лаврентьева нашла общий язык: сам дизайнер признает за инвестором право направлять его творческие амбиции в нужное коммерческое русло, а финансируемый бренд Alexander Terekhov принес компании «Русмода» в 2013 году €12 млн.
Еще более впечатляющие показатели у другой российской марки Kira Plastinina, оборот которой за 2013 год достиг более $150 млн. Инвестор бренда и отец дизайнера Сергей Пластинин в том же году приобрел компанию «АБМ-Холдинг», куда входит мультибрендовая сеть «Модный базар» и монобрендовая сеть Fresco. Согласно планам компании, обе сети должны были быть подвергнуты ребрендингу с объединением их под единым названием Taxi. Сергей Пластинин планирует инвестировать $100 млн в развитие проектов Taxi и Kira Plastinina. Из этой суммы $15 млн должно пойти на рекламу, по данным га- зеты «Коммерсант». 

Однако эти положительные результаты скорее исключения из правила. Если вспомнить печально известный пример сотрудничества Султанны Французовой и Евгении Островской с обувной сетью «Ж», продлившегося чуть менее 2 лет - с 2005-го по 2007 год, и дальнейшую потерю дизайнерами права на собственное имя плюс бесконечные судебные процессы по этому поводу (хотя 100 бутиков четырех марок, годовой оборот только марки Sultanna Frantsuzova в $40 млн и продажа в конечном счете Ильей Буздиным в 2007 году компании «Ж» за $50 млн доказывают, скорее, эффективность построенной модели), то становится ясно, что в России основная масса как денежных магнатов, так и самих творцов просто не доросла до ведения нормального переговорного процесса и выстраивания эффективного бизнеса. Завышенные ожидания со стороны модельеров, полное отсутствие поддержки стартапов со стороны государства на «посевном этапе», с одной стороны, и рабовладельческая позиция обладателей денежных средств по отношению к своим подопечным - с другой, ведут к тому, что доля отечественных дизайнерских брендов составляла лишь 4 % от всего объема домашнего рынка в 2013 году (свыше $2 млрд по данным Госстата РФ). Однако, по мнению экспертов консалтинговой компании Esper Group, сегодня продажи дизайнерских марок демонстрируют уверенный среднегодовой рост в 16 %. На фоне спада общего объема рынка одежды в России эти цифры заставляют потенциальных инвесторов обратить свое внимание в сторону такого неудобного и неспокойного fashion-сегмента. Возможно, в ближайшие годы мы увидим здесь настоящий прорыв.